7. Диалог об обосновании, или Дэвид Дойч и криптоиндуктивист

По-моему, мне удалось решить крупнейшую философскую проблему: проблему индукции.

Карл Поппер

Как я объяснил в предисловии, основная цель этой книги — не защита четырёх основных нитей, а исследование того, что говорят эти нити и какого рода реальность они описывают. Именно поэтому я не рассматриваю сколько-нибудь подробно противостоящие им теории. Тем не менее существует одна враждебная теория, а именно — здравый смысл, — подробного опровержения которой требует мой разум всякий раз, когда она вступает в конфликт с тем, что я утверждаю. Поэтому в главе 2 я в пух и прах разбил логичную идею существования ровно одной вселенной. В главе 11 та же участь ожидает идею о том, что время «течёт» или что наше сознание «движется» сквозь время. В главе 3 я критиковал индуктивизм, диктуемую здравым смыслом идею о том, что мы создаём теории о физическом мире, обобщая результаты наблюдений, и обосновываем свои теории, повторяя эти наблюдения. Я объяснил, что индуктивное обобщение на основе наблюдений невозможно, и что индуктивное обоснование является ошибочным. Я объяснил, что индуктивизм основывается на неверном представлении о том, будто наука ищет предсказания на основе наблюдений, в то время как в действительности она ищет объяснения в ответ на проблемы. Я также объяснил (следуя Попперу), как наука добивается прогресса, придумывая новые объяснения и затем выбирая из них лучшие с помощью экспериментов. Всё это учёные и философы науки в основном принимают. Но большинство философов не принимают то, что этот процесс обоснован. Сейчас я объясню, в чём дело.

Наука ищет лучшие объяснения. Научное объяснение даёт толкование нашим наблюдениям, постулируя нечто относительно того, какова наша реальность и как она работает. Мы считаем, что какое-то объяснение лучше других, если оно оставляет меньше неясностей (например, сущностей, свойства которых остались необъяснёнными), требует меньшего количества более простых постулатов, является более общим, проще согласуется с хорошими объяснениями из других областей и т. д. Но почему лучшее объяснение должно быть тем, чем мы всегда считаем его на практике, — показателем более истинной теории? Почему, коли на то пошло, откровенно плохое объяснение (скажем, не имеющее ни одного из вышеназванных качеств) обязательно должно быть ложным? Действительно, логически необходимой связи между истиной и объяснительной силой не существует. Плохое объяснение (например, солипсизм) может быть истинным. Даже самая лучшая и правильная из имеющихся теорий в определённых случаях может дать ложное предсказание, и это могут быть как раз те случаи, когда мы полагаемся на эту теорию. Ни одна корректная форма рассуждения не может логически исключить такую возможность или даже доказать, что она является маловероятной. Но в таком случае как обосновать то, что мы полагаемся на свои лучшие объяснения как на руководство в практическом принятии решений?

В более общем виде вопрос стоит так. Какие бы критерии мы ни использовали для суждения о научных теориях, как может тот факт, что некая теория сегодня удовлетворяет этим критериям, означать хоть что-нибудь относительно того, что произойдёт, если мы будем полагаться на эту теорию завтра?

Такова современная форма «проблемы индукции». Большинство философов сегодня согласны с тезисом Поппера о том, что новые теории не из чего не выводят, они просто являются гипотезами. Философы также принимают, что научный прогресс достигается посредством предположений и опровержений (как описано в главе 3), и что теории принимают после опровержения всех их конкурентов, а не после получения многочисленных подтверждающих их примеров. Они согласны, что полученное таким образом знание на деле, как правило, оказывается надёжным. Проблема в том, что они не понимают, почему это знание должно быть надёжным. Традиционные индуктивисты пытались сформулировать «принцип индукции», который гласит, что подтверждающие примеры делают теорию более правдоподобной, или что «будущее будет похоже на прошлое», или что-то в этом роде. Они также пытались сформулировать индуктивистскую научную методологию, устанавливая правила о том, какие выводы можно обоснованно сделать из «данных». Все они потерпели неудачу по причинам, которые я уже объяснил. Но даже если бы они достигли успеха в смысле построения схемы, успешно следуя которой можно было бы создавать научное знание, это не решило бы задачу индукции в современном её понимании. Ведь в этом случае «индукция» была бы ещё одним возможным способом выбора теорий, а вопрос о том, почему эти теории следует считать надёжной основой для действия, остался бы без ответа. Другими словами, философы, которых волнует эта «проблема индукции», — вовсе не индуктивисты в старом смысле этого слова. Они не пытаются получить или обосновать теории индуктивно. Они не ждут, что небо вдруг обрушится, но они не знают, как обосновать свои ожидания.

Современные философы жаждут получить это отсутствующее обоснование. Они уже не верят, что получат его от индукции, но тем не менее в их схеме вещей остаётся пробел в форме индукции, точно так же как религиозные люди, утратившие свою веру, страдают от «отсутствия Бога» в своей схеме вещей. Но, по-моему, разница между наличием X-образного пробела в схеме вещей и верой в X слишком мала. Поэтому, чтобы вписаться в более сложную концепцию проблемы индукции, мне хотелось бы дать новое определение термину «индуктивист», подразумевая под ним человека, который считает некорректность индуктивного доказательства проблемой оснований науки. Другими словами, индуктивист считает, что существует некоторый пробел, который необходимо заполнить если не принципом индукции, то чем-то ещё. Некоторые индуктивисты ничего не имеют против такого определения. Другие с ним не согласны, поэтому я буду называть их криптоиндуктивистами.

Большинство современных философов — криптоиндуктивисты. Хуже того, они (как и многие учёные) очень сильно недооценивают роль объяснения в научном процессе. Подобным образом ведёт себя и большинство попперовских антииндуктивистов, которые тем самым пришли к отрицанию существования такой вещи как обоснование (и даже условное обоснование). Это открывает новый объяснительный пробел в их схеме всего. Философ Джон Уорралл[26] изложил своё видение этой задачи в воображаемом диалоге Поппера с ещё несколькими философами под названием «Почему Поппер и Уоткинс не смогли решить проблему индукции». Место действия — вершина Эйфелевой башни. Один из участников — назовём его Парящим — решает спуститься с башни не на лифте, как обычно, а спрыгнуть. Остальные пытаются убедить Парящего, что прыжок вниз означает верную смерть. Они используют лучшие научные и философские аргументы. Но неугомонный Парящий по-прежнему ожидает, что будет безопасно парить в воздухе, и продолжает указывать на невозможность доказать предпочтительность ожидания иного исхода на основе прошлого опыта.

Я считаю, что мы можем обосновать наше ожидание гибели Парящего. Обоснование (конечно, всегда условное) приходит из объяснений, предоставленных имеющими отношение к вопросу научными теориями. В той степени, в какой эти объяснения хороши, рационально оправданно полагаться на предсказания соответствующих теорий. Поэтому в ответ Уорралу я привожу свой собственный диалог. Место действия — то же самое.

Дэвид: С тех пор, как я прочёл то, что Поппер писал об индукции, я убеждён, что он действительно, как и заявлял, решил проблему индукции. Но лишь немногие философы с этим согласны. Почему?

Криптоиндуктивист: Потому что Поппер никогда не обращался к проблеме индукции в нашем понимании. То, чем он занимался, было критикой индуктивизма. Индуктивизм гласил, что существует «индуктивная» форма рассуждения, способная вывести общие теории о будущем и обосновать их использование при наличии данных в виде отдельных наблюдений, сделанных в прошлом. Он утверждал, что существует принцип природы, принцип индукции, который гласит что-то вроде того, что «наблюдения, выполненные в будущем, вероятнее всего, будут похожи на наблюдения, выполненные при сходных условиях в прошлом». Были сделаны попытки сформулировать этот принцип так, чтобы он действительно позволил вывести, или доказать, общие теории из отдельных наблюдений. Все они потерпели неудачу. Попперовская критика, хотя и имевшая влияние среди учёных (особенно в связи с другой его работой, проливающей свет на методологию науки), вряд ли была оригинальной. Необоснованность индуктивизма была известна почти со времён его изобретения и уж конечно с начала XVIII века, когда его критиковал Дэвид Юм. Проблема индукции не в том, как доказать или опровергнуть принцип индукции, а скорее в том, как (полагая его ошибочным) обосновать любой вывод о будущем, основанный на данных из прошлого. И прежде чем вы скажете, что в этом нет необходимости…

Дэвид: В этом нет необходимости.

Криптоиндуктивист: Нет, есть. Это-то как раз и раздражает в вас, последователях Поппера: вы отрицаете очевидное. Очевидно, что причина того, что в этот раз вы даже не пытаетесь прыгать с башни, частично состоит в том, что вы считаете обоснованным полагаться на нашу лучшую теорию гравитации и неоправданным полагаться на некоторые другие теории. (Конечно, под «нашей лучшей теорией гравитации» в данном случае я имею в виду нечто большее, чем общую теорию относительности. Я также подразумеваю сложный набор теорий о таких вещах, как сопротивление воздуха, человеческая психология, упругость бетона и существование спасательных устройств.)

Дэвид: Да, я счёл бы обоснованным полагаться на такую теорию. В соответствии с методологией Поппера в таких случаях следует полагаться на наилучшим образом подтверждённую теорию, т. е. на ту, которая подверглась самым строгим проверкам и выдержала их, тогда как её конкуренты были опровергнуты.

Криптоиндуктивист: Вы сказали, что «следует» полагаться на лучшую подтверждённую теорию, но почему, объясните поточнее? По-видимому, потому что, согласно Попперу, процесс подтверждения обосновал теорию в том смысле, что вероятность получения от неё истинных предсказаний выше, чем от других теорий.

Дэвид: Ну, не выше, чем от всех других теорий, потому что, несомненно, когда-нибудь у нас появятся ещё более успешные теории гравитации…

Криптоиндуктивист: Ладно, слушайте дальше. Давайте договоримся не использовать уловки, не относящиеся к существу обсуждаемой нами темы. Конечно, когда-нибудь может появиться лучшая теория гравитации, но вы должны решить, стоит ли прыгать, сейчас. И имея данные, доступные сейчас, вы выбрали определённую теорию, в соответствии с которой действуете. И вы выбрали её по критериям Поппера, потому что считаете, что только по этим критериям вероятнее всего выбрать теорию, дающую правильные предсказания.

Дэвид: Да.

Криптоиндуктивист: Итак, подведём итог: вы считаете, что данные, имеющиеся у вас в настоящий момент, обосновывают предсказание, что, спрыгнув с башни, вы погибнете.

Дэвид: Нет, не обосновывают.

Криптоиндуктивист: Чёрт побери, вы противоречите сами себе. Только что вы сказали, что это предсказание обосновано.

Дэвид: Оно доказано. Но оно доказано не данными, если под ними вы подразумеваете все эксперименты, результаты которых теория правильно предсказала в прошлом. Как всем нам известно, эти данные согласуются с бесконечным множеством теорий, включая теории, предсказывающие каждый логически возможный результат моего прыжка вниз.

Криптоиндуктивист: Принимая это во внимание, я повторяю, что вся проблема заключается в нахождении того, чем обосновывается предсказание. Это и есть проблема индукции.

Дэвид: Эту проблему и решил Поппер.

Криптоиндуктивист: Я глубоко изучил труды Поппера, но это для меня новость. И каково же решение? Мне не терпится его услышать. Что даёт доказательство предсказанию, если не данные?

Дэвид: Рассуждение.

Криптоиндуктивист: Рассуждение?

Дэвид: Только рассуждение способно обосновать что-либо и, конечно, условно. Все теоретические выкладки подвержены ошибкам и так далее. Но рассуждения, тем не менее, иногда могут обосновывать теории. Для этого они и нужны.

Криптоиндуктивист: Я считаю, что это очередная ваша уловка. Вы не можете иметь в виду, что теорию обосновывают с помощью одних лишь рассуждений, как будто это математическая теорема. Данные определённо играют свою роль.

Дэвид: Конечно. Это эмпирическая теория, поэтому в соответствии с научной методологией Поппера решающие эксперименты играют основную роль при выборе между ней и её соперниками. Когда конкуренты теории опровергнуты, выживает только одна теория.

Криптоиндуктивист: И как следствие этих опровержений и выживания, которые имели место в прошлом, считается доказанным практическое применение этой теории для предсказания будущего.

Дэвид: Полагаю, что так, хотя, мне кажется, неверно говорить «как следствие», когда мы не говорим о логической дедукции.

Криптоиндуктивист: Так в этом-то и вопрос: какого рода это следствие? Я попытаюсь поймать вас на слове. Вы признаёте, что теорию обосновывали как с помощью рассуждения, так и с помощью результатов экспериментов. Если бы результаты экспериментов были другими, рассуждение доказало бы другую теорию. Таким образом, принимаете ли вы, что в этом смысле (да, через рассуждение, но я не хочу всё время повторять это условие) результаты прошлых экспериментов обосновали предсказание?

Дэвид: Да.

Криптоиндуктивист: Что же в точности было в тех действительных прошлых результатах, обосновавших предсказание, в противоположность другим возможным прошлым результатам, которые точно так же могли доказать противоположное предсказание?

Дэвид: Действительные результаты опровергли все конкурирующие теории и подтвердили ту теорию, которая преобладает сейчас.

Криптоиндуктивист: Хорошо. Теперь слушайте внимательно, потому что вы только что сказали нечто, ложность чего не только доказуема, но что вы сами считали ложным несколько мгновений тому назад. Вы говорите, что результаты экспериментов «опровергли все конкурирующие теории». Но вы отлично знаете, что никакой набор результатов экспериментов не может опровергнуть всех возможных конкурентов и оставить одну общую теорию. Вы сами сказали, что любой набор прошлых результатов (я цитирую) «согласуется с бесконечным множеством теорий, включая теории, предсказывающие каждый логически возможный результат моего прыжка вниз». Отсюда неумолимо следует, что предпочитаемое вами предсказание не было обосновано результатами экспериментов, потому что у вашей теории бесконечно много ещё не опровергнутых конкурентов, которые дают противоположные предсказания.

Дэвид: Я рад, что по вашей просьбе я внимательно слушал, поскольку сейчас я понимаю, что, по крайней мере частично, наши разногласия вызваны недоразумением относительно терминологии. Когда Поппер говорит о «теориях-конкурентах» данной теории, он подразумевает не набор всех логически возможных конкурентов: он имеет в виду только фактических конкурентов, предложенных во время рациональной полемики. (Сюда входят и теории, «предложенные» и обдуманные про себя одним человеком во время «полемики», проходящей в его разуме.)

Криптоиндуктивист: Понятно. Ладно, я принимаю вашу терминологию. Но в этой связи (не думаю, что это имеет значение для наших настоящих целей, мне просто любопытно) разве не странное утверждение вы приписываете Попперу о том, что надёжность теории зависит от случайности, от того, какие другие теории — ложные — люди предложили в прошлом, а не только от содержания рассматриваемой теории и экспериментальных данных?

Дэвид: Не совсем так. Даже вы, индуктивисты, говорите о…

Криптоиндуктивист: Я не индуктивист!

Дэвид: Нет, индуктивист.

Криптоиндуктивист: Кхм! Я повторяю, что приму вашу терминологию, если вы настаиваете. Но вы можете точно так же назвать меня дикобразом. Называть «индуктивистом» человека, который всего лишь полагает, что необоснованность индуктивного рассуждения ставит перед нами нерешённую философскую проблему, — настоящее извращение.

Дэвид: Я так не считаю. Я думаю, что ваш тезис — это как раз то, что определяет и всегда определяло индуктивиста. Но я вижу, что по крайней мере одного Поппер достиг: слово «индуктивист» стало оскорбительным! В любом случае, я объяснял, почему не так уж странно, что надёжность теории зависит от того, какие ложные теории были предложены в прошлом. Даже индуктивисты говорят о надёжности или ненадёжности теории при наличии определённых «данных». Ну а попперовцы могли говорить о наилучшей теории, доступной для использования на практике, при наличии определённой проблемной ситуации. А самые важные черты проблемной ситуации — это: какие теории и объяснения конкурируют; какие аргументы выдвинуты; какие теории опровергнуты. «Подтверждение» — это не просто принятие победившей теории. Оно требует экспериментального опровержения конкурирующих теорий. Подтверждающие примеры сами по себе не имеют никакого значения.

Криптоиндуктивист: Очень интересно. Теперь я понимаю роль, которую играют опровергнутые конкуренты теории при обосновании её предсказаний. В рамках индуктивизма первостепенная важность принадлежала наблюдению. Человек представлял массу прошлых наблюдений, из которых предполагалось путём индуктивного рассуждения вывести теорию, и эти же наблюдения поставляли данные, которые каким-то образом обосновывали теорию. В картине научного прогресса по Попперу первостепенная важность принадлежит не наблюдениям, а проблемам, полемике, теориям и критике. Эксперименты придумывают и проводят только для разрешения споров. Следовательно, только те экспериментальные результаты, которые фактически опровергают теорию — и не просто любую теорию, а теорию, которая должна быть истинным претендентом на победу в рациональной полемике, — составляют «подтверждение». И только эти эксперименты становятся свидетельством надёжности победившей теории.

Дэвид: Правильно. Но даже тогда «надёжность», которую обеспечивает подтверждение, не абсолютна, а лишь относительна по сравнению с конкурирующими теориями. То есть мы ожидаем, что, полагаясь на подтверждённые теории, мы отберём лучшие из предложенных. Это достаточная основа для действия. Нам не нужна (да и нельзя корректным образом её получить) уверенность в том, насколько хорошим будет предложенный порядок действий. Более того, мы всегда можем ошибаться, ну и что? Мы не можем использовать теории, которые ещё не выдвинуты, и не можем исправить те ошибки, которые ещё не видим.

Криптоиндуктивист: Вполне согласен. Я рад, что узнал кое-что о научной методологии. Но теперь (надеюсь, вы не сочтёте меня невежливым) я должен ещё раз обратить ваше внимание на вопрос, который я всё время задаю. Допустим, что некая теория прошла весь этот процесс. Когда-то у неё были конкуренты. Затем провели эксперименты и опровергли всех её конкурентов. Но её не опровергли. Таким образом, она подтвердилась. Что же такого в том, что она подтверждена, что обосновывает нашу готовность полагаться на неё в будущем?

Дэвид: Поскольку всех её конкурентов опровергли, они уже не являются рационально состоятельными. Подтверждённая теория — это единственная рационально состоятельная теория.

Криптоиндуктивист: Но ведь это просто переключает внимание с будущей значимости прошлого подтверждения на будущую значимость прошлого опровержения. Остаётся та же самая проблема. Почему конкретно экспериментально опровергнутая теория «не является рационально состоятельной»? Неужели всего лишь одно ложное следствие означает, что вся теория не может быть истинной?

Дэвид: Да.

Криптоиндуктивист: Но ясно же, что эта критика нерелевантна в отношении применимости данной теории в будущем. Вероятно, опровергнутая теория не может быть универсально истинной — в частности, она не могла быть истинной в прошлом, когда её проверяли. Но она всё же могла иметь много истинных следствий и, в частности, она может стать универсально истинной в будущем.

Дэвид: Эти термины — «истинная в прошлом» и «истинная в будущем» — вводят в заблуждение. Каждое конкретное предсказание теории либо истинно, либо ложно — это неизменно. В действительности вы имеете в виду, что, хотя опровергнутая теория строго ложна, так как она даёт некоторые ложные предсказания, тем не менее все её предсказания относительно будущего могут оказаться истинными. Иными словами, другая теория, которая делает те же самые предсказания относительно будущего, но другие предсказания относительно прошлого, может быть истинной.

Криптоиндуктивист: Пусть так. Тогда вместо того, чтобы спрашивать, почему опровергнутая теория не является рационально состоятельной, мне, строго говоря, следует спросить так: почему опровержение теории также переводит в разряд несостоятельных все варианты этой теории, которые согласуются с ней в отношении будущего, — даже те варианты, которые не были опровергнуты?

Дэвид: Не опровержение переводит такие теории в разряд несостоятельных. Просто иногда они уже несостоятельны, например потому, что являются плохими объяснениями. И именно в таких ситуациях возможен научный прогресс. Чтобы теория победила в споре, все её конкуренты должны быть несостоятельными; это касается и всех вариантов конкурирующих теорий, которые только были придуманы. Но не забывайте: несостоятельными должны быть только те конкурирующие теории, которые уже придумали. Например, в случае с гравитацией никто никогда не предлагал состоятельной теории, которая согласовывалась бы с общепринятой во всех её проверенных предсказаниях, но отличалась бы своими предсказаниями относительно будущих экспериментов. Я уверен, что такие теории возможны, и теория, которая последует за общепринятой сейчас, по-видимому, будет одной из них. Но если никто ещё не придумал такую теорию, как можно действовать в соответствии с ней?

Криптоиндуктивист: Что вы имеете в виду, говоря, что «никто ещё не придумал такую теорию»? Я прямо сейчас могу её придумать.

Дэвид: Я очень сильно в этом сомневаюсь.

Криптоиндуктивист: Конечно, могу. Вот она: «Когда бы вы, Дэвид Дойч, не спрыгнули с большой высоты таким способом, что в соответствии с общепринятой теорией вы должны погибнуть, вы не погибнете, вы будете парить в воздухе. За исключением этого положения, общепринятая теория сохраняет универсальность». Я говорю вам, что каждая прошлая проверка вашей теории с необходимостью была и проверкой моей, поскольку все предсказания как вашей, так и моей теории относительно прошлых экспериментов идентичны. Следовательно, опровергнутые конкуренты вашей теории являются и опровергнутыми конкурентами моей теории. И, следовательно, моя новая теория подтверждена точно так же, как и ваша общепринятая. Почему моя теория может быть «несостоятельной»? Какие у неё могут быть недостатки, которых нет у вашей теории?

Дэвид: Да практически все недостатки, какие только описаны в книге Поппера! Ваша теория создана из общепринятой путём прибавления необъяснённой модификации, что я буду парить в воздухе. Эта модификация в действительности является новой теорией, но вы не привели ни одного аргумента ни в противовес общепринятой теории моих гравитационных свойств, ни в пользу новой теории. Вы не подвергали свою новую теорию ни критике (помимо той, которую я провожу сейчас), ни экспериментальной проверке. Она не решает — и даже не претендует на решение — хоть какой-то текущей проблемы, и вы не предлагаете никакой новой интересной проблемы, которую она могла бы решить. И хуже всего то, что ваша модификация ничего не объясняет, но портит объяснение гравитации, лежащее в основе общепринятой теории. Именно это объяснение обосновывает то, что мы полагаемся на общепринятую теорию, а не на вашу. Таким образом, по всем рациональным критериям, вместе взятым, предложенную вами модификацию можно отвергнуть.

Криптоиндуктивист: Разве я не могу сказать то же самое о вашей теории? Ваша теория отличается от моей лишь той же самой незначительной модификацией, но в обратном направлении. Вы считаете, что я должен объяснить свою модификацию. Но почему мы находимся в неравном положении?

Дэвид: Потому что ваша теория, в отличие от моей, не даёт объяснений своим предсказаниям.

Криптоиндуктивист: Но если бы мою теорию предложили первой, оказалось бы, что эта ваша теория содержит необъяснённую модификацию, и именно вашу теорию «отвергли бы по совокупности критериев».

Дэвид: А это просто неправда. Любой рационально мыслящий человек, который сравнивал бы вашу теорию с общепринятой, даже если бы ваша была предложена первой, немедленно отказался бы от вашей теории в пользу общепринятой. Ибо тот факт, что ваша теория — это необъяснённая модификация другой теории, проявляется в самой её формулировке.

Криптоиндуктивист: Вы имеете в виду, что моя теория представлена в форме «такая-то теория универсально справедлива, за исключением такой-то ситуации», но я не объясняю, почему такое исключение должно существовать?

Дэвид: Вот именно.

Криптоиндуктивист: Ага! Я думаю, что могу доказать, что здесь вы ошибаетесь (с помощью философа Нельсона Гудмена[27]). Рассмотрим вариант нашего естественного языка, в котором нет глагола «падать». Вместо этого есть глагол «эпадать», который означает «падать» всегда, кроме того случая, когда его применяют по отношению к вам, в этом случае он значит «парить». Подобным образом «эпарить» значит «парить» всегда, кроме того случая, когда его применяют по отношению к вам, тогда он означает «падать». На этом новом языке я мог бы выразить свою теорию как немодифицированное утверждение, что «все объекты эпадают, когда теряют опору». Но тогда общепринятая теория (которая на обычном языке звучит как «все объекты падают, когда теряют опору») на новом языке должна быть модифицирована: «Все объекты эпадают, когда теряют опору, кроме Дэвида, который эпарит». Таким образом, то, какая из этих двух теорий модифицирована, зависит от языка, на котором они выражены, не так ли?

Дэвид: По форме, так. Но это тривиально. По сути, ваша теория содержит необъяснённое утверждение, которое модифицирует общепринятую теорию. Общепринятая теория — это, по сути, ваша теория, лишённая необъяснённой модификации. Как ни крути, это объективный факт, который не зависит от языка.

Криптоиндуктивист: Не понимаю почему. Вы сами воспользовались формой моей теории, чтобы указать на «излишнюю модификацию». Вы сказали, что она «проявляется» в виде дополнительного условия в самой формулировке теории — на нашем обычном языке. Но после перевода теории на мой язык модификация не проявляется; напротив, явная модификация появляется в самой формулировке общепринятой теории.

Дэвид: Это так. Но не все языки равны. Языки являются теориями. В своём словарном запасе и грамматике они содержат значимые суждения о мире. Всякий раз, когда мы формулируем теорию, лишь небольшая часть её содержания выражается явно: остальное передаёт язык. Как и все теории, языки изобретаются и подвергаются отбору по их способности решать определённые проблемы. В данном случае проблемы состоят в выражении других теорий в формах, в которых их удобно применять, сравнивать и критиковать. Один из важнейших способов, с помощью которого языки решают такие проблемы, — это неявное воплощение теорий, которые непротиворечивы и принимаются как нечто само собой разумеющееся, при одновременном лаконичном и ясном выражении того, что нужно сформулировать и аргументировать.

Криптоиндуктивист: Это я принимаю.

Дэвид: Поэтому не случайно то, что язык реализует концептуальную основу с помощью одного набора идей, а не другого. Он отражает текущее состояние проблемной ситуации говорящего. Именно поэтому форма вашей теории на естественном языке — это хорошее указание на её статус по отношению к текущей проблемной ситуации — решает ли она задачи или усложняет их. Но меня не устраивает не форма вашей теории. Мне не нравится её суть. Меня не устраивает то, что ваша теория ничего не решает, а только усложняет проблемную ситуацию. Этот недостаток явно проявляется при выражении теории на естественном языке и неявно при её выражении на вашем языке. Но от этого он не становится менее серьёзным. С тем же успехом я мог бы выразить своё недовольство на обыденном языке, на научном жаргоне, на предложенном вами языке или на любом языке, способном выразить нашу с вами беседу. (Поппер, кстати, считает, что всегда следует стремиться вести беседу, используя терминологию оппонента.)

Криптоиндуктивист: Возможно, в этом есть смысл. Но не могли бы вы уточнить, каким образом моя теория усложняет проблемную ситуацию и почему это должно быть очевидно даже человеку, для которого мой гипотетический язык является родным?

Дэвид: Ваша теория утверждает, что существует физическая аномалия, которой нет в соответствии с общепринятой теорией. Аномалией является мой предполагаемый иммунитет к притяжению. Безусловно, вы можете изобрести язык, который выражает эту аномалию неявно, так что в утверждениях вашей теории гравитации вам не придётся ссылаться на неё явно. Но ссылаться на неё вам придётся. Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет[28]. Допустим, что придуманный вами язык — ваш родной язык, да пусть даже родной язык всех людей, и все они верят, что придуманная вами теория гравитации истинна. Допустим, что все мы считаем её доказанной и настолько естественной, что используем одно и то же слово «эпадать» для описания того, что произошло бы с вами или со мной, если бы мы спрыгнули с башни. Ничто из сказанного ни в малейшей степени не меняет очевидную разницу между моей реакцией на притяжение и реакцией на него любого другого человека. Если бы вы спрыгнули с башни, падая вниз, вы, возможно, позавидовали бы мне. Вы могли бы подумать: «Если бы я только мог реагировать на притяжение так же, как Дэвид, а не так, как реагирую я, абсолютно по-другому!»

Криптоиндуктивист: Это правда. Только из-за того, что одно и то же слово «эпадение» описывает как вашу реакцию на притяжение, так и мою, я бы не подумал, что действительная реакция будет одинаковой. И наоборот, свободно говоря на этом предполагаемом языке, я бы очень хорошо знал, что «эпадение» физически будет разным для меня и для вас, так же как человек, говорящий на нашем обычном языке, знает, что слово «напиться» означает совершенно разные вещи в отношении человека, который испытывал жажду, и для пьяницы. Я бы не подумал, что «если это случится с Дэвидом, он будет эпадать так же, как я». Я бы подумал: «Если бы это произошло с Дэвидом, он бы эпадал и остался в живых, а если я эпадаю, то я погибаю».

Дэвид: Более того, несмотря на вашу уверенность в том, что я буду парить в воздухе, вы не понимаете, почему это произойдёт. Знать — не значит понимать. Вам было бы любопытно узнать объяснение этой «хорошо известной» аномалии. Это касается и остальных людей. Физики со всего мира съехались бы, чтобы изучить мои аномальные гравитационные свойства. На самом деле, если бы ваш язык действительно был общепринятым и все считали бы вашу теорию действительно доказанной, научный мир, вероятно, с нетерпением ждал бы моего рождения, и учёные становились бы в очередь, чтобы получить привилегию выбросить меня из самолёта! Но, конечно, само исходное предположение, а именно то, что ваша теория считается доказанной и выражается на общепринятом языке, нелепо. Теория это или не теория, язык или не язык, но в действительности ни один рационально мыслящий человек не примет возможность такой явной физической аномалии при отсутствии очень веского объяснения в её пользу. Следовательно, так же, как «по совокупности» отвергнут вашу теорию, отвергнут и ваш язык, поскольку это просто другой способ формулировки вашей теории.

Криптоиндуктивист: А может, всё-таки здесь скрывается решение проблемы индукции? Давайте посмотрим. Что меняет это наше новое понимание роли языка? Моё рассуждение было основано на видимой симметрии между вашей и моей позициями. Мы оба приняли теории, которые согласовывались с существующими результатами экспериментов и противники которых (кроме друг друга) были опровергнуты. Вы сказали, что я нерационально мыслю, потому что моя теория содержит необъяснённое утверждение, но я возразил, сказав, что на другом языке такое утверждение будет содержать ваша теория, поэтому симметрия сохранилась. Но теперь вы сказали, что языки — это тоже теории и что сочетание предложенного мной языка с теорией утверждает существование объективной физической аномалии, в отличие от того, что утверждает сочетание естественного языка с общепринятой теорией. Здесь нарушается симметрия между нашими позициями и разбивается приводимый мной аргумент.

Дэвид: Это действительно так.

Криптоиндуктивист: Я попробую ещё чуть-чуть прояснить это. Вы действительно называете принципом рациональности то, что теория, утверждающая существование объективной физической аномалии, при прочих равных условиях имеет меньше шансов дать истинные предсказания, чем теория, которая этого не утверждает?

Дэвид: Не совсем так. Теории, постулирующие аномалии без их объяснения, имеют меньше шансов, чем их конкуренты, дать истинные предсказания. С более общей позиции принцип рациональности заключается как раз в том, что теории постулируются для решения проблем. Значит, любой постулат, не решающий ни одной проблемы, следует отвергнуть. Это необходимо потому, что хорошее объяснение, модифицированное таким постулатом, становится плохим объяснением.

Криптоиндуктивист: Теперь, когда я понимаю, что есть объективная разница между теориями, дающими необъяснённые предсказания, и теориями, которые без этого обходятся, я должен признать, что это выглядит многообещающе для решения проблемы индукции. Похоже, вы открыли способ обоснования того, что в будущем вы станете полагаться на теорию гравитации при наличии только прошлых проблемных ситуаций (включая прошлые наблюдательные данные) и разницы между хорошим объяснением и плохим. Вам не придётся делать каких-либо допущений вроде «будущее, вероятно, будет похоже на прошлое».

Дэвид: Это открыл не я.

Криптоиндуктивист: Но, по-моему, и не Поппер. Во-первых, Поппер не думал, что научные теории вообще можно обосновать. Вы сделали чёткое разграничение между теориями, обосновываемыми с помощью наблюдений (как считают индуктивисты), и теориями, обосновываемыми с помощью рассуждений. Но Поппер такого различия не делал. А в отношении проблемы индукции он действительно говорил, что, хотя будущие предсказания теории невозможно обосновать, мы должны действовать так, словно они доказаны!

Дэвид: Я не думаю, что он говорил именно так. А если и говорил, то на самом деле не имел это в виду.

Криптоиндуктивист: Как это?

Дэвид: Или если имел это в виду, то ошибался. Почему это вас так расстраивает? Человек может открыть новую теорию (в данном случае попперовскую эпистемологию), но вместе с тем продолжать придерживаться убеждений, ей противоречащих. Чем глубже теория, тем более вероятен такой исход.

Криптоиндуктивист: Вы заявляете, что понимаете теорию Поппера лучше самого Поппера?

Дэвид: Я не знаю, да и мне нет до этого дела. Почтение, которое философы оказывают историческим источникам идей, весьма извращённо, знаете ли. Мы, учёные, не считаем, что человек, открывший некую теорию, обладает каким-то особым её пониманием. Напротив, мы редко обращаемся к оригинальным источникам. Они неизменно устаревают по мере того, как проблемные ситуации, вызвавшие их появление, трансформируются под влиянием новых открытий. Например, большинство учёных в области теории относительности понимают теорию Эйнштейна лучше, чем понимал он сам. Основатели квантовой теории привели в полнейший беспорядок понимание своей собственной теории. Такие ненадёжные истоки вовсе не являются неожиданностью, и, встав на плечи гигантов, возможно, не так уж и трудно увидеть дальше, чем видели они[29]. Но в любом случае гораздо интереснее спорить о том, что есть истина, а не о том, что думал или не думал какой-то конкретный мыслитель, каким бы великим он ни был.

Криптоиндуктивист: Хорошо, я согласен. Но одну минуточку, я думаю, что поторопился, сказав, что вы не постулируете никакой разновидности принципа индукции. Послушайте: вы доказали, что некая теория о будущем (общепринятая теория гравитации) более надёжна, чем другая теория (предложенная мной), даже несмотря на то что обе они согласуются со всеми наблюдениями, известными в настоящий момент. Поскольку общепринятая теория применима как к будущему, так и к прошлому, вы доказали высказывание о том, что в отношении гравитации будущее похоже на прошлое. И то же самое будет верно всякий раз, когда вы доказываете надёжность теории на основе того, что она подтверждена. Далее, чтобы перейти от «подтверждённой» к «надёжной», вы исследовали объяснительную силу теорий. Таким образом, вы показали: то, что мы могли бы назвать «принципом поиска лучших объяснений», в совокупности с некоторыми наблюдениями — да, и рассуждениями, — подразумевает, что будущее во многих отношениях будет похоже на прошлое. А это и есть принцип индукции! Если ваш «объяснительный принцип» влечёт за собой принцип индукции, значит, логически это и есть принцип индукции. Так что индуктивизм всё-таки верен, а принцип индукции действительно следует постулировать, явно или неявно, прежде чем мы сможем предсказать будущее.

Дэвид: Ну, приехали! Этот индуктивизм — действительно страшная болезнь. После ремиссии, длившейся несколько секунд, болезнь обострилась пуще прежнего.

Криптоиндуктивист: Обосновывает ли попперовский рационализм переход на личности вместо разумных аргументов? Просто интересно.

Дэвид: Прошу прощения. Позвольте мне обратиться непосредственно к сути вашего высказывания. Да, я обосновал утверждение о будущем. Вы говорите, что это подразумевает, что «будущее похоже на прошлое». Ну, если не задумываться о сути, да, так как любая теория о будущем утверждала бы, что в некотором смысле будущее похоже на прошлое. Но умозаключение о том, что будущее похоже на прошлое, не есть искомый принцип индукции, поскольку из него мы не можем ни вывести, ни обосновать ни одну теорию или предсказание относительно будущего. Например, мы не смогли бы им воспользоваться, чтобы отличить вашу теорию гравитации от общепринятой, так как и та и другая по-своему утверждают, что будущее похоже на прошлое.

Криптоиндуктивист: Разве мы не можем вывести из «объяснительного принципа» некую разновидность принципа индукции, которую можно было бы использовать для отбора теорий? Как насчёт такого: «Если необъяснённая аномалия не имела места в прошлом, то она маловероятна и в будущем»?

Дэвид: Нет. Наше обоснование не зависит от того, имела ли место в прошлом какая-то конкретная аномалия. Оно связано с тем, имеется ли объяснение существованию этой аномалии.

Криптоиндуктивист: Хорошо. Тогда я сформулирую поточнее: «Если в настоящее время не существует объяснительной теории, предсказывающей, что конкретная аномалия может случиться в будущем, то маловероятно, что она будет иметь место».

Дэвид: Это вполне может быть верным. Лично я согласен с этим. Однако это не разновидность того, что «будущее, вероятно, будет похоже на прошлое». Более того, пытаясь максимально приблизить этот принцип к такому виду, вы ограничили его ситуациями «в настоящем», «в будущем», а также ситуацией «аномалия». Но он столь же верен и без этих уточнений. Это просто общее утверждение относительно эффективности рассуждения. Короче, если не существует рассуждения в пользу какого-то постулата, значит, этот постулат ненадёжен. В прошлом, настоящем и будущем. С аномалией или без. Точка.

Криптоиндуктивист: Понятно.

Дэвид: Ничто в концепциях «рационального рассуждения» или «объяснения» не связывает будущее с прошлым каким-либо особым образом. Ничего не постулируется относительно «похожести» чего-либо на что-либо. И даже если бы это было сделано, это бы не помогло. В обыденном смысле, где само понятие «объяснения» предполагает, что будущее «похоже на прошлое», это тем не менее не подразумевает ничего конкретного относительно будущего, а потому это не принцип индукции. Принципа индукции не существует. Не существует и процесса индукции. Никто никогда не пользуется ими или чем-то похожим. И больше не существует проблемы индукции. Теперь это ясно?

Криптоиндуктивист: Да. Простите, мне нужно несколько минут, чтобы уточнить свой взгляд на мир.

Дэвид: Вам в этом упражнении, я полагаю, поможет более подробное рассмотрение вашей альтернативной «теории гравитации».

Криптоиндуктивист: …

Дэвид: Как мы уже договорились, ваша теория объективно состоит из теории гравитации (общепринятой теории), модифицированной необъяснённым предсказанием относительно меня. Оно гласит, что, потеряв опору, я буду парить. «Потеря опоры» означает «отсутствие воздействия на меня силы, направленной вверх», таким образом, предположение заключается в том, что я не буду подвержен «силе» гравитации, которая в противном случае потянула бы меня вниз. Но в соответствии с общей теорией относительности гравитация — это не сила, а проявление кривизны пространства-времени. Эта кривизна объясняет, почему предметы, не имеющие опоры, как я и Земля, со временем приближаются друг к другу. Следовательно, в свете современной физики ваша теория, по-видимому, утверждает, что на меня воздействует направленная вверх сила, которая необходима, чтобы удерживать меня на постоянном расстоянии от Земли. Но откуда берётся эта сила, и как она себя ведёт? Например, что такое «постоянное расстояние»? Если бы Земля начала двигаться вниз, отреагировал бы я мгновенно, чтобы остаться на той же высоте (что допустило бы в нарушение другого принципа относительности связь более быструю, чем скорость света), или информация о том, где теперь находится Земля, сначала должна дойти до меня со скоростью света? Если так, то что переносит эту информацию? Если это новый вид волн, испускаемых Землёй, то каким уравнениям он подчиняется? Переносит ли он энергию? Каково его квантово-механическое поведение? Или я особым образом отреагирую на существующие волны, например, световые? В этом случае исчезнет ли аномалия, если между мной и Землёй поместить светонепроницаемую перегородку? Да и разве Земля большей частью не светонепроницаема? И где начинается «Земля»: что определяет поверхность, над которой я должен парить?

Криптоиндуктивист: …

Дэвид: Коли на то пошло, то чем определяется, где начинаюсь я? Если я буду держать тяжёлый предмет, он тоже будет парить? Если так, то самолёт, в котором я лечу, может выключить двигатели, и аварии не произойдёт! А что такое «держать»? Упадёт ли самолёт, если я вдруг отпущу ручки кресла? А если это воздействие не распространяется на вещи, которые я держу, то как быть с моей одеждой? Она потянет меня вниз и в конце концов погубит меня, если я спрыгну с башни? А как насчёт последнего обеда?

Криптоиндуктивист: …

Дэвид: Я мог бы продолжать до бесконечности. Суть в том, что, чем дольше мы рассматриваем следствия предложенной вами аномалии, тем больше мы находим вопросов, на которые нет ответов. И дело даже не в том, что ваша теория неполна. Эти вопросы — дилеммы. Как бы на них ни ответили, они создают новые проблемы и тем самым портят удовлетворительные объяснения других явлений.

Криптоиндуктивист: …

Дэвид: Таким образом, ваш дополнительный постулат является не просто излишним, он положительно плох. В общем случае извращённые, но не опровергнутые теории, которые могут быть предложены без подготовки, распадаются на две категории. Одна — это теории, которые постулируют ненаблюдаемые сущности, такие как частицы, невзаимодействующие с любой другой материей. Их можно отбросить за то, что они ничего не решают («бритва Оккама», если хотите). А есть теории, подобные вашей, которые предсказывают необъяснённые наблюдаемые аномалии. Их можно отвергнуть за то, что они ничего не решают и портят существующие решения. Поспешу добавить: дело не в том, что они конфликтуют с существующими объяснениями. Они лишают объяснительной силы существующие теории, утверждая, что предсказания этих теорий имеют исключения, но не объясняя, почему. Нельзя просто сказать: «Геометрия пространства-времени сводит вместе объекты, лишённые опоры, если только одним из них не является Дэвид Дойч, в этом случае она никак на них не воздействует». И неважно, объясняется ли гравитация кривизной пространства-времени или чем-то другим. Просто сравните свою теорию с совершенно законным утверждением, что перо будет парить, медленно спускаясь вниз, потому что к нему действительно будет приложена достаточная направленная вверх сила со стороны воздуха. Это утверждение — следствие нашей существующей объяснительной теории о том, что такое воздух, поэтому, в отличие от вашей теории, оно не вызывает появления новой проблемы.

Криптоиндуктивист: Я понимаю это. Вы не могли бы помочь мне привести в порядок мой взгляд на мир?

Дэвид: Вы читали мою книгу «Структура реальности»?

Криптоиндуктивист: Я собираюсь это сделать, но сейчас я прошу помощи в разрешении весьма специфического затруднения.

Дэвид: Я вас слушаю.

Криптоиндуктивист: Сложность в следующем. Когда я вспоминаю наш с вами разговор, я полностью убеждён, что ваше предсказание того, что произойдёт, если вы или я спрыгнем с башни, не было выведено из какой-либо индуктивной гипотезы типа того, что «будущее похоже на прошлое». Но возвращаясь и осмысливая общую логику ситуации, я боюсь, что по-прежнему не понимаю, как это возможно. Рассмотрим исходные материалы для доказательства. Первоначально я допустил, что прошлые наблюдения и дедуктивная логика — наши единственные исходные материалы. Затем я признал, что важна и текущая проблемная ситуация, потому что нам необходимо доказать только то, что наша теория более надёжна по сравнению с её существующими конкурентами. А потом мне пришлось принять во внимание, что обширные классы теорий можно исключить с помощью одних лишь рассуждений, потому что они представляют собой плохие объяснения, и что принципы рациональности можно включить в наши исходные материалы. Чего я не могу понять, так это того, как из этого сырья — прошлых наблюдений, существующей проблемной ситуации и вечных принципов логики и рациональности, где ничто не обосновывает выводов о будущем на основании прошлого, — появляется обоснование будущих предсказаний. Кажется, что здесь не хватает логического звена. Мы где-то делаем скрытое допущение?

Дэвид: Нет, с логикой всё в порядке. То, что вы называете «сырьём», на самом деле уже содержит утверждения о будущем. Лучшие из существующих теорий, от которых нельзя легко отказаться, потому что они являются решениями проблем, содержат предсказания относительно будущего. И эти предсказания нельзя отделить от остального содержания теорий, как вы пытались сделать, потому что в этом случае будет нарушена объяснительная сила этих теорий. Следовательно, любая новая теория, которую мы предлагаем, должна быть либо согласована с существующими теориями, из которых вытекают определённые следствия относительно того, что может говорить о будущем новая теория, либо она должна противоречить некоторым существующим теориям, но решать вследствие этого проблемы, давая альтернативные объяснения, которые вновь ограничивают то, что она может сказать о будущем.

Криптоиндуктивист: Таким образом, у нас нет никакого принципа рассуждения, который говорит, что будущее будет похоже на прошлое, но у нас есть фактические теории, которые это утверждают. А есть ли у нас фактические теории, которые неявно содержат ограниченную разновидность индуктивного принципа?

Дэвид: Нет. Наши теории просто утверждают что-то относительно будущего. При поверхностном взгляде любая теория о будущем подразумевает, что оно каким-то образом будет «похоже на прошлое». Но мы можем узнать, в каком отношении, по утверждению теории, будущее будет похоже на прошлое, только тогда, когда у нас есть эта теория. Точно так же вы могли бы сказать, что поскольку наши теории считают, что определённые черты реальности одинаковы во всём космическом пространстве, они неявно содержат «пространственный принцип индукции» относительно того, что «ближнее похоже на дальнее». Мне хотелось бы отметить, что в любом практическом смысле слова «похожий» наши современные теории говорят, что будущее не будет похоже на прошлое. Взять, например, космологическое Большое сжатие (коллапс вселенной в одну точку) — это событие, которое предсказывают некоторые космологи, но которое во всех физических смыслах настолько маловероятно в настоящее время, насколько это только возможно. Сами законы, исходя из которых мы его предсказываем, перестанут тогда действовать.

Криптоиндуктивист: Вы убедили меня и в этом. Попробую использовать последний аргумент. Мы видели, что будущие предсказания можно обосновать, апеллируя к принципам рациональности. А что обосновывает их? Они же как-никак не являются чисто логическими истинами. Поэтому возможны два варианта: либо они не обоснованы, и тогда выведенные из них следствия тоже не обоснованы, либо они обоснованы с помощью каких-то ещё неизвестных средств. В любом случае здесь недостаёт обоснованности. Я уже больше не подозреваю тут наличия скрытой проблемы индукции. Тем не менее, уничтожив проблему индукции, не открыли ли мы под ней другую фундаментальную проблему, которая тоже связана с недостатком обоснований?

Дэвид: Что обосновывает принципы рациональности? Как обычно, рассуждения. Чем, например, обосновывается то, что мы полагаемся на законы дедукции, кроме того факта, что любая попытка обосновать их логически должна вести либо к порочному кругу, либо к бесконечной регрессии? Они обоснованы, потому что заменой законов дедукции невозможно улучшить ни одно объяснение.

Криптоиндуктивист: По-моему, это не слишком надёжная основа для чистой логики.

Дэвид: Она и не является абсолютно надёжной. И нам не следует ожидать этого от неё, поскольку логическое рассуждение — процесс не менее физический, чем рассуждение научное, а потому ему присуща ошибочность. Законы логики не самоочевидны. Есть люди, «математические интуитивисты», которые оспаривают традиционные законы дедукции (логические «правила вывода»). Я вернусь к их странному мировоззрению в главе 10 «Структуры реальности». Невозможно доказать, что они ошибаются, но я приведу доводы в пользу того, что они ошибаются, и я уверен, что мои рассуждения убедительно обосновывают этот вывод.

Криптоиндуктивист: Значит, вы считаете, что «проблемы дедукции» не существует?

Дэвид: Нет. Я не думаю, что может возникнуть какая-либо проблема при любых обычных способах обоснования выводов в науке, философии или математике. Однако, интересен тот факт, что физическая вселенная допускает процессы, создающие знание о ней самой и о других вещах. Нам разумно попытаться объяснить этот факт точно так же, как объясняем другие физические факты, то есть через объяснительные теории. В главе 6 «Структуры реальности» вы видели, что я считаю принцип Тьюринга подходящей в данном случае теорией. Он гласит, что можно построить генератор виртуальной реальности, репертуар которого содержит каждую физически возможную среду. Если принцип Тьюринга является физическим законом, как я полагаю, значит, мы не должны удивляться, обнаружив, что можем создавать точные теории о реальности, потому что это просто виртуальная реальность в действии. Точно так же, как факт возможности паровых двигателей является непосредственным проявлением принципов термодинамики, так и тот факт, что человеческий разум способен создавать знание, — это непосредственное проявление принципа Тьюринга.

Криптоиндуктивист: Но откуда нам известно об истинности принципа Тьюринга?

Дэвид: Конечно, это нам неизвестно… А вы боитесь, что если мы не сможем доказать принцип Тьюринга, то опять потеряем обоснование того, что полагаемся на научные предсказания, не так ли?

Криптоиндуктивист: Э, да.

Дэвид: Но мы уже перешли к совсем другому вопросу! Сейчас мы обсуждаем очевидный факт о физической реальности, а именно то, что она может давать надёжные предсказания о самой себе. Мы пытаемся объяснить этот факт, чтобы поместить его в те же рамки, в которых находятся все остальные известные нам факты. Я предполагаю, что, возможно, здесь действует определённый закон физики. Но если я ошибся, на самом деле, даже если бы мы совсем не могли объяснить это замечательное свойство реальности, это ни на йоту не повлияло бы на обоснование любой научной теории. Поскольку это ни на йоту не ухудшило бы объяснения такой теории.

Криптоиндуктивист: У меня закончились аргументы. Мой интеллект убеждён. Тем не менее, я должен признать, что всё ещё чувствую нечто, что могу описать только как «эмоциональное сомнение».

Дэвид: Возможно, вам поможет моё последнее замечание, не о тех специфических аргументах, о которых вы говорили, а о неправильном представлении, лежащем в основе многих из них. Вы знаете, что это неправильное представление, но, возможно, вы ещё не включили в своё мировоззрение следствия этих идей. Может быть, именно это и является источником вашего «эмоционального сомнения».

Криптоиндуктивист: Продолжайте.

Дэвид: Неправильное представление о самой природе рассуждения и объяснения. Вы, кажется, допускаете, что рассуждения и объяснения — например, те, которые обосновывают действия в соответствии с конкретной теорией, имеют форму математических доказательств, идущих от допущений к выводам. Вы ищете «сырьё» (аксиомы), из которого выводятся заключения (теоремы). Логическая структура такого типа, связанная с каждым удачным рассуждением или объяснением, действительно существует. Но процесс доказательства не начинается с «аксиом» и не заканчивается «выводом». Он скорее начинается где-то посредине с варианта, изобилующего несоответствиями, пробелами, неопределённостями и посторонними выкладками. Все эти недостатки подвергаются критике. Делаются попытки заменить ошибочные теории. Теории, которые критикуют и заменяют, обычно содержат некоторые аксиомы. Поэтому ошибочно полагать, будто доказательство начинается или обосновывается теориями, которые в конечном итоге служат его «аксиомами», или что эти теории обосновывают доказательство. Доказательство заканчивается — условно — когда кажется, что оно показало удовлетворительность связанного с ним объяснения. Принятые «аксиомы» не являются окончательными и неоспоримыми убеждениями. Это просто временные объяснительные теории.

Криптоиндуктивист: Понятно. Аргументация — это нечто, отличное от дедукции и несуществующей индукции. Оно ни на чём не основывается и ничем не оправдывается. Да этого и не нужно, потому что его цель — решать проблемы, показать, что данное объяснение решает данную проблему.

Дэвид: Добро пожаловать в нашу компанию.

Экс-индуктивист: Все эти годы я чувствовал себя так уверенно в своей великой Проблеме. Я чувствовал себя настолько выше и древних индуктивистов, и выскочки Поппера. И всё это время я сам был криптоиндуктивистом, даже не подозревая этого! Индуктивизм — действительно болезнь. Он ослепляет.

Дэвид: Не судите себя слишком строго. Теперь вы излечились. Если бы только всех остальных больных можно было излечить столь же легко с помощью нехитрой аргументации!

Экс-индуктивист: Но как я мог быть столь слеп? Только подумать, что я как-то номинировал Поппера на премию Деррида за нелепые утверждения, в то время как он решил проблему индукции! О mea culpa![30] Спаси нас Бог, ибо мы сожгли святого! Мне ужасно стыдно. Я не вижу иного выхода, кроме как спрыгнуть с башни.

Дэвид: Я уверен, что в этом нет необходимости. Мы, последователи Поппера, считаем, что вместо нас должны умирать наши теории. Просто выбросите с башни индуктивизм.

Экс-индуктивист: Так я и сделаю!